Виктор Каган

Петербургские эпиграфы

*** *** *** *** *** *** ***

Но даже ежели песенка вправду спета,
От неё остаётся ещё мотив.
                               И. Бродский


Когда голос канет в глубине онемевшей гортани
и на синьке неба растают волны пропавшего звука,
не станет только тебя. Со всем остальным ничего не станет.
Но пока ты есть, осознание этого – странная штука.
Где сидит фазан, знать желает каждый охотник,
а не знает никто. На семи ветрах и семи дорогах
семь цветов покрывает иней. И пьяный плотник
мерку снять не спешит, мол, времени ещё много.
Этот год ни на что не делится, кроме как на три –
три с Марией, три до прощания с ней и Анной.
Будто концы с концами сходятся калий и натрий
так, что кардиограмма не выглядит слишком рваной,
хоть врачи и вздыхают над тканью сердечной ветхой.
Затягиваешься сигаретой, морщась слегка от дыма,
и сердце громко скребётся в рёбра надломанной веткой,
и смерть, торопясь за кем-то, опять пробегает мимо,
в зеркале не отразившись, только Memento mori
пробормотав сквозь зубы.  Что же, по крайней мере,
без дураков, честно – не всё ж кораблику море.
Утянет на дно или днище с треском пропорет о берег –
не всё ли равно, если спавшихся лёгких клёкот
в осипшие небеса летит ястребиным криком,
ему отвечает мерный прибоя времени ропот
и шёпот отлива, мерцающий луны мельтешащим ликом.
Не станет только тебя. Всё остальное – как было.
Песенка твоя спета. Зеркала занавешены белым.
Но если мотив остался и дочь тебя не забыла,
значит слово, себя отрицая, произросло делом.
То, что не мог представить, былью теперь стало,
слово стало мотивом – поющимся и бубнимым.
Кто-то с тебя не слезает, как с собственного пьедестала,
кто-то мешает с пылью и объявляет мнимым ...
Но ты уже сам выбираешь, кем тебе быть любимым.

Облака тянулись через век
          Роальд Мандельштам


Ветер кроны об улицы вытер –
кровь на кожи сухой желтизне.
Вспоминай иногда меня, Питер,
не тоскуй, Петербург, обо мне.

Не признаешь меня по приезде,
спросишь – кто? Ничего не скажу.
В аммиачном облезлом подъезде
постою, прислонясь к миражу

золотого картонного детства
на шестом в полутьме этаже
и в душе шевельнётся наследство,
о котором не помнил уже.

Коммуналка. Кишка коридора.
Комнатушка четыре на три.
Чёрный ход. Три щеколды. Agora
общей кухни. Небес пустыри.

Жизнь росла, как стихи, на помойке.
Век другой и другая страна.
Не спеша по Фонтанке, по Мойке,
по Голландии Новой и на

Пять Углов, и в далёкой аллее
Сада Летнего сесть, закурить,
пока ночи, прозрачно белея,
вьют намёков и памяти нить

и глядятся в Неву с парапета
две подруги – Любовь и Тоска.
... Над Невою холодной, как Лета,
сквозь два века плывут облака.

... писатель – не я, я – лишь я и простите ...
                                Виктор Соснора


Наверное, так – одиночества нет,
оно затерялось в толпе одиночеств,
где каждый с приветом, а скажешь: «Привет»,
он точкой – в чумной череде многоточеств.

Наверное, так – нарисую очаг
и скопскою чернью огонь на поленьях,
кота на коленях и тень на плечах,
и слово в его исступлённых моленьях.

Наверное, так – нарисую тебя
в задумчивой грусти и прозелень взгляда
сквозь тысячелетья, и, кисть теребя,
увижу – шевелятся губы: «Не надо».

Наверное, так – от себя убегу
в пространство скитаний, кислицы оскому
и там потеряюсь в порочном кругу
бездомности и притяжения к дому.

Наверное, так. – Наверное, не так
слагаются были, быльём порастая,
и катится, катится солнца пятак
туда, где растаяла помыслов стая.

Наверное, так ... Оседают слова
на мерно редеющем времени сите,
застыла строка ни жива, ни мертва,
писатель – не я, я – лишь я и простите ...

На Васильевский остров
Я приду умирать.
              Иосиф Бродский


Как под водку чего-нибудь острого,
чтобы в горле очистить слова,
ломоть воздуха стройного острова
из бессонницы вынь рукава.

Отряхни от налипшего крошева
пересохших в беспамятстве лет,
от плохого и от хорошего,
от проигранных напрочь побед.

И дыши, пока всё ещё дышится,
пока слышится белая ночь,
пока в лужице взгляда колышется
то, что времени не превозмочь.

Что душе за морока и разница,
где оставить телесную кладь?
Остров белой рубахой поблазнится,
когда время придёт умирать.

Почему всё так вышло?
                         Иосиф Бродский

К нам приходили смеяться:
Что ж вы сидите и плачете?
                                  Юлий Ким


По листве закат пробегает дрожью,
пересмешник дразнит правдивой ложью,
прикрываешь глаза, как на окнах ставни,
сам себя от себя сторожить поставлен.

Кубик Рубика крутишь, как крутят дышло,
но, выходит, опять ничего не вышло,
если вышло так, что нельзя иначе,
как смешать значенья плачу и плачу.

Номер века истёрся, как позолота,
как меча рукоять под рукой зелота,
как стирают воды ковчега днище.
Мы сначала находим, а после ищем.

Почему так вышло? Что чушь, что чудо?
Что подумал в последний момент Иуда?
Иудея с Россией сошлись под осиной,
где сивухой пахнет, мочой и псиной,

где земля набрякла, как вены – кровью,
и рифмует вину с вином и любовью,
где менялы дают медяки за око,
где за шаг до смерти – ещё нивроко,

где, обняв руками себя за плечи,
Суламифь с Соломоном уходят в печи,
мать-земля разверзается Бабьим Яром,
чтобы завтра стать живым тротуаром.

Почему так вышло? Искать причины –
что кроить кожух из гнилой овчины.
Их найдётся вдосталь. Но что-то значишь,
пока, даже если смеёшься, плачешь.

Потому что, не плача, оплатишь как
унесённое ветром девчоночье платьишко?
Его приторный дым над печами кружил,
чтобы только ты жил, чтобы жил, чтобы жил ...

Свет фонарей расплывчат, мутен, шаток.
                             Галина Гампер


Всё проходит. И это пройдёт.
Но мгновение длится счастливо,
как витающий в воздухе йод
невидимкой над гладью залива.

Всё пройдёт. И я тоже пройду,
как проходят любовь и простуда,
как проходят  сомненья в бреду
и дурная от счастья причуда.

Всё пройдёт. И останутся тишь,
шелестящая шёпотом вечность,
чистый снег, опадающий с крыш,
предрассветная мягкая млечность.

Всё пройдёт. Я пройду. А пока
даждь мне днесь до мгновения длиться,
когда примет в ладони река
влёт подбитую душу, как птицу.

Утекает  по капле вода
между пальцев сурового Бога.
Фонаря покачнулась звезда.
В никуда протянулась дорога.

Ночь. Дежурный аптекарь в тоске
фонарю за окошком кивает.
Одинокий король на доске
сам с собою в пятнашки играет
или в классики ...
Кто разберёт?
Да и это к рассвету пройдёт.

... сквозь молчание и мрак
свету радуясь и плача.
              Виталий Дмитриев


Чёрным по чёрному – темень с пера
строчками ночи прострочит звучание
хора цикадного чревовещания,
писка растерянного комара.
Стелется мягко, да выспишься ли?
В памяти – прожитой жизни осколки.
Звёздные гвозди беззвучны и колки.
Выйдешь послушать дыханье земли,
из-под стопы птицей спугнутой – твердь.
Фразу начнёшь, позабыв окончание,
радуясь свету сквозь мрак и молчание,
радуясь жизни сквозь беды и смерть.

А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
«Виктор Каган: Петербургские эпиграфы»:

растянуть окно комментария

ЛОГИН

ПАРОЛЬ

Авторизоваться!