Марина Генчикмахер

Полеты порочны

     * * *

Женщина в воздухе? Что за повадки птичьи?
Женщина в воздухе? Это, наверно, стыдно!
Как сохранить величие и приличье,
Если и ноги, и трусики снизу видно!

Если девчушка родится таким уродцем, —
Крылышки сзади топорщат и мнут пелёнки, —
Рвите без жалости, рвите, не то взовьётся.
Рвите, пока не поздно спасти ребёнка!

Вырастет или сирена, или святая,
Ни на земле, ни в небе не сыщет места.
Небо прекрасно, но люди не там летают.
Кто же такую решится назвать невестой!

Сверху — земля полыхает цветной эмалью,
Снизу — простор небесный манит лазурью;
Видно, мне крылышки в детстве недоломали,
Вечно мечусь по свету да маюсь дурью.



     * * *

                             К ее лицу шел черный туалет
                                                   (И. Северянин)

К её лицу шёл чёрный туалет
(от этой фразы так и веет стилем).
Парижский, модный… Только их носили
Красавицы давно ушедших лет.
Она, конечно, выезжала в свет
И томным взором обещала счастье,
Какой-нибудь влюблённый баронет
Ей поцелуем обжигал запястье
И бормотал: «Сударыня, ни дня
Без Вас не смог бы… Что ж Вы загрустили?»
А дальше всё почти как у меня,
За исключеньем титула и стиля.



     * * *

Не ходите, девочки, к поэтам,
Не морочьте жизнь свою стихами.
У поэтов мысли все об этом,
«Этом» — том, о чём не скажешь маме.

Ваш поэт вам радостно расскажет,
Что любовь свободна и прекрасна.
А потом дитя попросит каши,
Ну а чем кормить его — неясно.

Разболтав о самом сокровенном
Всем кому не лень, в своей поэме,
Ваш поэт захочет перемены.
Постоянство — редкий дар в поэте.

Будете в тоске встречать рассветы
На родную кровную зарплату…
Не ходите, девочки, к поэтам,
Да приснится вам кооператор!



     * * *

Лягушка в пруду проглотила звезду!
Звезду? Проглотила? И что же с дурёхою стало?
Я только при мысли об этом дышать перестала!
Она умерла? Нет! Живёхонька и весела.
Она проглотила звезду, превратилась в девицу,
И тут же наткнулась на близ проходящего принца,
Который, по слухам, её уволок во дворец,
Влюбился, женился… какой романтичный конец,
И как он понятен! Она ведь из нашей породы,
И пусть не из лучших, но люди такие уроды.
Эх, мне бы звезду натощак! Эх, если бы так…
Эх, если бы так! да болтают у нас втихомолку:
Хрустальный дворец разнесли по хрустальным осколкам.
А нашу принцессу за связь с благородным сословьем…
И правильно! Нечего звёзды без спросу глотать
И в небо таращиться с этой дурацкой любовью.
Ах, если бы можно события — вспять!
Лягушка в пруду не глотала звезду:
Она понимала, что звёзды с небес не игрушка.
Жених ей принёс удивительно вкусную мушку,
И жизнь потекла, словно тина: чиста и проста…
Куда ты, подружка?! Не тронь её! Это звезда!!!



     * * *

Mне никогда не быть хозяйкой дома…
Кусок пространства оторвать от мира, назвать своим, отрезать крышей небо
по юности казалось мне нелепым —
заведомым сужением объёма, сведеньем жизни к выплате квартиры...
Мне нравились другие города: чужие шпили, скверы и проспекты,
с рассказами о том, что как-то некто для некой дамы, хоть её не помнят,
воздвиг дворец — шедевр архитектуры;
но я тогда не понимала сдуру, что и дворец — лишь анфилада комнат,
хранилище от самого рожденья обыденного быта домочадцев.
А ведь могла когда-то расстараться...
Но, впрочем, что бесцельно горевать, —
меня терзают смутные сомненья, что я и старость (до неё не долго)
уныло встречу в крошечной каморке,
где разве что уместится кровать, приют бессонниц и бессильной злости;
а вестибюль похож на Дантов круг: прокисшего обеда вечный дух
и цепкий взгляд судачащих старух
встречает тех, кто забредает в гости.



     * * *

Разутюжены галстук и фартук;
ощущение общей любви;
дирижируя тонкой рукою, немножко фальшиво
выпеваю: «И нет нам покоя! Гори, но живи!»
За спиною большая семья, — ведь и прадед, и бабушки живы…
Это я…
           А вот это — не я:
суетлива и мало любима,
захлебнувшись тоскою, тягучей и жгучей, как дымом,
еле тлею, как груда тряпья;
обозлённая, полуживая.
Это выдумка! Галиматья!
Я такой никогда не бываю!
Я по-прежнему пробую петь, хоть зловредный медведь,
растоптав моё бедное ухо, лишил меня слуха…
Впереди — только сполохи радуг,
и Бог мне судья!
Мне простятся неточное «ля»
и неглаженый фартук.



     * * *

Курица — это не птица.
И мыслям о небе вздорным
Нечего делать под крохотным
Розовым гребешком.
Курице могут сниться
Курятники, черви, зёрна.
Мыслям её позволено
Мчаться за петушком.

Вышагивает красавец
По солнцем залитой улице,
Дородный и вездесущий:
Присядь перед ним, застынь!
А если догадкой странствий
Скользнула под череп курице
Беспочвенная, сосущая,
Бездонно-яркая синь?

И двор с тропинками пыльными
Утратил былую прелесть,
И курица обалдела,
Забыв про дела свои.
Она замахала крыльями,
Напрасно, впрочем, надеясь
Поднять разжиревшее тело
От надоевшей земли.

Увидев это, хозяйка,
Похожая на наседку,
Всплеснула короткими ручками,
Вздохнула печально: «Что ж!
Взбесилась поди, а жалко,
Что птиц не содержат в клетках,
Но всё, что случается — к лучшему:
Давно ей пора под нож!»

И голову вмиг оттяпали
Хлебнувшей фантазий дуре,
Швырнули череп в помойку,
А с ним и тоску небес.
Курице место в курятнике!
А нет, так в большой кастрюле,
А нет — в тарелке глубокой
Под соусом или без!

Это урок всем курицам,
Себя возомнившим птицами,
Мечтающим о полётах,
Забывшим место своё.
Опять размечталась, умница,
Над разными небылицами?
Нет чтоб помыть посуду
И доварить бульон…



     * * *

Порочны полёты.
Бездонные выси
Для нас под запретом.
До пота работай,
На шёлк нашивай мелкий бисер
Да кланяйся дедам.

Разбей виноградник,
Без всхлипов и стонов
Корчуй свою пашню.
Забудь, как прапрадед
В чужом Вавилоне
Смеялся на Башне.

В наивной гордыне
Пороком покражу
Мы числим и случку…
Что наши латыни
Для строивших башню,
Смешной недоучка!

Им были открыты
Спряженья глаголов
В истоках иврита.
Но башня разбита,
Мы сиры и голы,
И всё позабыто…

Ушедшим предтечей
Пунктиром помечены
Тропы к величью,
Но встретивший вечных
Невольно наречье
Меняет на птичье.

Один среди сотен…
Хлебнувшему неба
Земное — убого.
И смотрит с полотен
С насмешкой свирепой
Безумье Ван Гога.

И с райских ли, с адских,
Расписанных далью
Ворот откололись
Пласты гулкой краски,
В которой блуждает,
Рыдая, Чюрлёнис...

Мы рвемся к их высям,
В назойливых мыслях
И замыслах куцых,
Но, Боже, прости нас,
Не дай нам, спаси нас
До них дотянуться!



     * * *

Лишь только дымкой золотой
Закат опустится на горы —
Соприкоснётся с темнотой
Душа, лишённая опоры.

И, призрачные в свете дня,
Вдруг обретя реальность плоти,
Закружат ужасы меня
В своём угрюмом хороводе.

Ко мне метнутся сотни лап,
Пытаясь уцепиться сразу,
И я пойму, насколько слаб,
Насколько хрупок жалкий разум.

И как близка ко мне стезя,
Которой шествуют безумцы:
От этих призраков нельзя
Ни ускользнуть, ни увернуться;

Круг прочен, и спасенья нет,
В тоске за жизнь не дашь полушки…
Меня ли прежнюю рассвет
Найдёт когда-то на подушке?



     * * *

Не верьте красавицам, чьи сандалеты крылаты!
Как радуга, празднична, но мимолётна их милость.
Я к Музе в подружки пыталась набиться когда-то,
А Муза удрала… Наверно, в кого-то влюбилась.

Неверных подруг посылают небесные сферы…
А может, ей дружба моя показалась обузой?
Отныне в тетрадках моих не стихи, а пробелы,
А я отвыкаю от выбрыков взбалмошной Музы.

Умолкли Сирены. Уменьшилась тяга к Химерам.
Цветастыми снами заполнились долгие ночи.
Мои чертежи соответствуют точным размерам.
Начальник мой счастлив… но я почему-то не очень.



     * * *

Опять ты, милая, шумишь,
Что прыгнешь выше крыши?
Но мышь — она всего лишь мышь
И скачет там, где мыши.

Их быт убог, их жизнь — не мёд,
Ведь мыши знают сами:
У самой норки бродит кот
С дрожащими усами.

И, пыжась из последних сил,
Пищат они друг другу
О том, кто род их сотворил
По образу и духу.

Но и мудрейших ждёт дыра
И славы жалкий хвостик,
А кто о чём пищал вчера —
Не вспомнят на погосте.

Прошепчут: «Каждому свой срок,
Покойся, братец, с миром…»
И примет душу добрый Бог,
Заведующий сыром.
     

А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
«Марина Генчикмахер: Полеты порочны»:

растянуть окно комментария

ЛОГИН

ПАРОЛЬ

Авторизоваться!