Владимир Жбанков

Эхолалия

Орфей и вакханки Плутон-Персефоне В коллекцию? Д(р)аме

До

Он явится – грустный, басовый,
станет что-то играть тоскливо,
птичьим пальцем подталкивать слово,
пеленать его звуками лиры.
Он со всеми такой – не новый,
темноглазый, медленный, стылый.
Мы придём. Мы живые и тёплые.
Послушаем и похлопаем.

После

Море сочиняет длинные размеры,
Струны паутины вновь настроил мастер,
Выступает муха с песней лебединой,
И паук танцует, как три балерины, –
Роща отдыхает. Насекомый праздник.
Но никто не видит. Скоро ночь, наверно.

Загляни часам в лицо. Их тут нет. Зачем?
Обитателей не греет занимаемое место. Впрочем, и не холодит.
Не нужны им звёзды,  стрелки, стороны и направленья.
Есть проходы, много зданий. Хочешь стой,  а нет – иди.
Как идут дожди под зиму – пряча тени. И протяжно.
Я хозяин этих сводов, переходов, закоулков, –
так в начале выпал жребий.
Он решил, а я не знаю: разве может быть хозяин,
если нечего отнять? Тут бесшумно и просторно,
не болтает павший с павшим, кружат молча, будто листья.
Ты вернешься. Так решили. Ты тут ела, пусть немного:
мелочь – зёрнышко граната. Но смотрела и ходила.
Съеден я,
пусть ненарочно. Понимаю. Но вернешься.
Кружат, кружат. Нет здесь стрелок.
Только в тартаре грохочут, глухо бьют руками в стены.
Этот звук, потом, я знаю, люди назовут «метро».

Стрекоза умерла, и приколота скрытной булавкой,
как зима на возвышенных соснах ранней весной,
она тоже потратится временем, вместе с бумажкой
о дате, месте и виде. В ящике, как под фатой,
под пылью. Стекло раскололось, её заметает,
рассыпаются блёстки – от Рождества далеко.
Станет тепло, ящик выбросят. Или оставят.
Незнакомые дети отроют с другим барахлом.
Там будут остатки меня: бумага, одежда –
всё сгодится в игру, порвётся ветхий пиджак.
Последняя жизнь. Ты будешь кладом, конечно,
я – гротом непрочным, с гулом, шуршащим в ушах.
Они убегут, оставив остатки на солнце,
а ночью их буря смешает в кипучую грязь,
и всё унесет. Из рек в океан, и торосы
на северном полюсе пыль заморозят, крепясь.

В Вашей пьесе сломался акт:
герои стоят и дышат,
да и то – натужно так,
что зритель проникся – и вышел.
В Вашей пьесе сцена мала:
даже кушать подано негде,
и прима упрямо легла,
как в печку малые дети.
Ваши моно-логи твердят
только ходики у завлита,
и в образе декабря
форточка приоткрыта.
Из неё задувает мороз
и морочит усы помрежа.
У входа, сигналом SOS,
статист на машины брешет.

А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
«Владимир Жбанков: Эхолалия»:

растянуть окно комментария

ЛОГИН

ПАРОЛЬ

Авторизоваться!