96 Views

Прожёванный чёрным солнцем

Февраль был холодный, январь – никакой, хотя кому-то показался необычным. А вот февраль-то завьюжил, заморозил, подморозил, да вот остался только лишь холодящим, словно медленный покорно принятый яд.

А потом где-то теплело. Снова наступала весна. Как же хотелось, чтобы сменились не только декорации. Как же хотелось, чтобы открыли эту морозильную одиночную камеру, да только не было ни замка, ни ключей – остались только поломанные, неумело сделанные отмычки.

Кругом теплело. Что-то менялось.

Бросало то в озноб, то в оцепенение! И чем стабильней, тем гуще и чаще, неуместнее и колюще-режуще.

Воздвигся июль. Я посмотрел повыше и почувствовал, как щиплет глаза ядовитое чёрное солнце. Я отвернулся. Чёрное солнце закапало кислотою, вонзилось жгучей пилою, изрезало моё несчастное тело, сделало всё невыносимо контрастным, так, что кровью наливаются веки.

Наступила ночь. Чёрное солнце не уходило. Оно заскрежетало и впилось железными зубами мне в спину и правое плечо ноющей болью.

Так длились дни и ночи.

Дни и ночи.

Дни и ночи.

Чёрное солнце медленно пережёвывало меня. Дни и ночи перестали различаться. Контрастность потерялась. Боль стала серой и постоянной, как растаявший кусок грязного льда. Зарождавшийся крик смялся и растворился.

Тяжко бродить в яркий июльский день, будучи проткнутым железными зубами.

Тяжко различать цвета, когда всё вокруг заслонило чёрное солнце.

Кто из нас доживёт до осени?

29.08.2020

Плачущий июль какого-то года

Светило растекающееся по небу июльское солнце, похожее на сливочное масло на сковороде. Я вкушала его затылком и спиной, потому что рисовала на графитово-наждачном асфальте камушком. Камушек оставлял хаотически прерывающиеся белые линии. И асфальт поманил меня. Я потрогала рукой его шершавую, впитавшую масляное солнечное тепло текстуру и легла всем телом, свернувшись калачиком, чтобы обменяться с ним теплом. Вокруг были светлые камушки, похожие на асфальтовые почки, запах июльского тепла и отголоски чьих-то летних разговоров. Солнце нежным светло-оранжевым потоком потекло на мой левый бок, сливая нас с асфальтом в одно целое.

Когда я повернулась к небу, солнце уже почти вылилось. На синеватом истомившемся небе было маленькое кучевое облачко. Я легла на спину и почувствовала щекой влагу, как будто оно всплакнуло напоследок, прежде чем решить раствориться в размытых небесных завихрениях. Эти завихрения были похожи на далёкое будущее, которое многим мерещится, но никому не будет доступно. Бетонный заслон за сеткой-рабицей. Дверь в электрощитовую, которую лучше не открывать, но за ней дыры в потолке и отчаявшиеся позаброшенные стены.

Июль в скорбной тоске по канувшему в Лету апрелю то ли пролил застоявшийся безвольный стон, то ли в попытке вернуть апрель разразился высвобождающим поздневесенним ливнем с тяжёлыми каплями, летящими в разные стороны. Образовавшаяся без собственного желания лужа скупо отвечала на звук прибивающих её к асфальту капель. Моё тело окончательно растворилось в тёмном-сером, темнее тучи, асфальте, оставив на поверхности только способность безответно принимать дождевые капли. Серо-весенний сплав неба вихрился, будто душевно содрогаясь при каждом невидимом всхлипе.

Моя правая рука, вырастая откуда-то из-под асфальта, протянулась навстречу прозрачно проплывающей среди туч проталине. Капли стали меньше, как будто весна, исчерпав себя, стала превращаться в осень…

Моё мокрое тело лежит на омытом асфальте. Траву не видно, но это не мешает ощущать её неестественную зелень. Я подвигала пальцами правой руки и почувствовала лежащий рядом посеревший камушек, больше не пригодный для рисования.

04.04.2020

Последний одиночный путь домой

Вот еду в этом поезде через снега, через уставшие постсоветские пейзажи, гляжу вперёд, а всё как будто уже пройдено…

Остывает оно всё. Огрубевает, словно лава после извержения, только медленнее. А впрочем, и из не до конца застывшей лавы особо не выберешься, это только кажется, что, мол, тёплая ещё, не схватилась – не схватилась, да схватила, и прочно.

Нет уже интриги перед остановками – теперь они всего лишь происходят. Чувство ожидания выветрилось ещё когда не было всё так. А как – ТАК? Да ведь и не опишешь… Нет уже никакой разницы между движением и остановками.

Открыть, что ли, окошко примёрзшее, да и броситься из поезда прямо в снега, в чёрные голые веточки?.. Бессмысленно и бесполезно. Весь оброс багажом, словно кандалами, симбиотически со мной сосуществующими. Нет, не броситься отсюда. Разве что, взорвётся вдруг этот поезд прямо посреди рельс, да только маловероятно. Нечего об этом размышлять. Кончится всякое топливо рано или поздно, никак не взирая на то, приехал поезд куда-то или нет, чуть-чуть ему осталось до цели, или же он нигде не собирался останавливаться…

Была одна чудная остановка с расцветкой сепии, тёплая такая. Уж и не знаю, насколько со мной и на самом ли деле она напоминала сепию, но точно была. Давно отшумела, да и полегла – ищи-свищи теперь. Только брелочек где-то сохранился в качестве чего-то реального, чтоб пощупать. Неуместный такой брелочек, запрятанный где-то в недрах багажа, чтобы существовать сильнее, чем что-либо ещё.

Да всё уже. Зачем выходить на несуществующие остановки? Всё равно, что искать квартиру в снесённом доме. Всё равно, что пялиться в пустую стену в надежде увидеть картину, которую давно уже сняли.

Вот и еду в поезде. Вот и совершаю этот

последний

одиночный

путь

домой

29.08.2020

Десятое октября

О, я помню тот октябрьский день. Помню даже число. Десятое октября тогда было. Четверг. Не нужно было никуда идти с утра или днём. Не помню, был дождь с утра или нет, но он точно был потом, вечером. А может, и днём. Сумерки рано сгустились. Часа в четыре. Тогда я и вышел из дома. Вроде бы дождь уже непрерывно лил. Не сильно и не слабо. Вроде бы я тогда трамваем поехал. Через метро и трамвай до нужного места – стандартный маршрут, знакомый. Уже было темно. Темнота тогда очень постепенно наступала, незаметно как-то. Подхожу к забору. Вокруг уже лужи, люди ходят с зонтами, обходят лужи, переступают, кто в резиновых сапогах, кто без. Машин много: подъезжают, уезжают – постоянно движение какое-то. Дети, родители… Занимаю место у столба рядом с местами для стоянки – луж меньше и не мешаю особо. Казалось бы, в ветровке, с капюшоном стою – а всё равно холодно. Дождь всё-таки, непрерывный. Переминаюсь, начинаю ходить туда-сюда от того места у столба – и по тротуару у жилого дома-башни рядом. Главное – забор. Чтоб был в поле зрения. Не упустить. У того дома ниша оказалась, и даже недалеко. Служебный подъезд там или просто ничего – не помню. Главное, сухой асфальт посреди затяжного дождя. Можно посмотреть время. Час. Час брожу вокруг да около. Сколько ещё ждать, неизвестно, да и не факт был, что дождусь. Может, снова не в тот день приехал. Но я жду… Стою, брожу туда-сюда и жду. Перехожу на новый маршрут чуть поближе к забору, смотрю сквозь него. Не забывать про капюшон и смотреть, не едет ли машина – проезжая часть всё-таки. Благо, есть бордюр у забора. Между бордюром и забором – размытая земля почти без травы, но это не особо волнует. Фары машин ярко светят. Значит, почти совсем темно. Сколько времени? Ещё почти час прошёл? Жду… Хожу… Пободрее уже хожу – холодно. Вспоминаю песни с бодрым ритмом. Снова по бордюру… Вглядываться между прутьями забора становится сложнее. И темно, и дождь. Фонари почти не помогают. Нахожу место, где бордюр с землёй у забора прерывается – там ворота, закрытые, — хожу там, бодро, с ритмом. Тогда я ещё с зонтом был, пусть всё равно было мокро и холодно, помню, приходилось часто менять руку: одной держу зонт, другую – в карман. Такая вот «смена караула». Стало совсем темно. Ещё темнее, чем было, хотя казалось, что тёмное время суток уже наступило. Выхожу из своего закоулка и возвращаюсь к месту скопления людей и машин у угла забора. И вовремя… Вовремя.

Это была большая радость. Огромная. Помню этот взрыв эмоций. Помню… неверие в то, что это действительно происходит и произошло. Да, радость, несмотря на то, что не получилось пойти туда, куда она мне посоветовала – да и куда я такой промокший пойду? Да и не ради этого я шёл. Всё! Миссия выполнена! Бегу к остановке троллейбуса по большому широкому тротуару. Вдоль забора. Бегу прям по лужам, наступая прямо в них, даже в глубокие, просто потому, что всё равно – кроссовки промокли насквозь ещё, наверное, час назад. Размахиваю сложенным зонтом. Уже почти и не холодно, хотя ещё дрожу. Как я вообще что-либо говорил?.. Троллейбус приехал нормально – даже не помню, троллейбус это был или маршрутка, далее вообще хуже помню. Вроде бы зашёл погреться в местный торговый центр – домой час примерно ехать, а ноги мокрые, да ещё октябрь, холодно, в конце концов. Приехал на трамвае к метро. Там повезло, не холодно было. Темнотища, дождь. Но хорошо… Кстати, не свалился потом ни с чем: ни простуды, ни чего-либо такого не было. Не знаю, как. Кроссовки только в плохом состоянии были. А я выжил. Жил ещё некоторое время…

А этот день до сих пор, оказывается, помню.

08.05.2020

Безвозмездные эксперименты над психикой

В девять лет я проснулся от осознания собственной смертности, нагрянувшего посреди ночи.

В восемнадцать я сознательно пришёл к мысли, что вся моя жизнь – сплошной эксперимент над психикой.

Крутится каменная грампластинка между мирами, не докрутится и не разделит их до конца – крутится и крутится.

Кто-то посмел принять, кто-то посмел услышать, кто-то посмел узнать, кто-то посмел предвидеть.

Мгновенный чёрный брезент. Разом накроет мгновенный чёрный брезент.

Всё производит чёрный брезент.

Все производят чёрный брезент.

Чёрный брезент производит чёрный брезент.

Однажды я проснулся посреди едва различимой темноты в родной постели и обнаружил, что больше не могу дышать. Сел и загнулся. Загибался, загибался…

Заснул, а на утро почему-то ПРОСНУЛСЯ

Но начал об этом думать только через четыре года.

И то, и другое случилось летом.

Каменная грампластинка слишком долго крутится. Перекрутила своё уж, а всё продолжает.

А мелодия то отстанет, то нагонит, обернётся то кустами, то агонией.

То побежит, то убежит, то канет в Лету посреди лета – попробуй её найди… А нарочно и не найдёшь.

Долго нужно решаться прекратить эти нарочные поиски, а ещё дольше – действительно их прекратить. Плавно так, постепенно, незаметно.

Главное – незаметно.

Главнейшее же – незаметно для себя.

Как бы извне, но без всяких посторонних усилий.

Это высшее искусство.

Тогда и начнётся хоть сколько-нибудь осмысленное что-то.

Тогда и начнётся хоть что-то непредвзятое, искреннее, как оголённый нерв.

В четырнадцать я помирал, но думал, что чувствую просто усталость.

В шестнадцать я чувствовал просто усталость, но думал, что помираю.

Никто ничего не узнает.

Никто ни о чём не узнает.

Никто никого по-настоящему не узнает, да и ничего тоже.

Набросок набросится. Черновик очернится. Чистовик вычистится и поблекнет.

Ласковое солнышко взойдёт поздним вечером слякотной затянувшейся осени.

Беспощадная полярная ночь наступит посреди тёплого лета.

А жизнь будет выдавать безвозмездные эксперименты над психикой.

30.08.2020


Рисунок: Мухаммед Саджид (Индия)

от Rin Repey

Превращаю состояния в тексты, тексты - в картинки, практикую полёты снаружи всех измерений без составления квартального графика, учусь пользоваться глиняным пулемётом на внутреннем поле, да и просто мил человек и товарищ своим товарищам

Добавить комментарий