Tatiana Voltskaya

Tatiana Voltskaya (Russian: Татьяна Вольтская) is a Russian poet and a freelance correspondent for Radio Liberty in St. Petersburg. She has been published regularly since the 1990s; her work has appeared in numerous Russian literary magazines, and she has authored eleven collections of poetry. Her work has been translated into Swedish, Dutch, Finnish, Italian, English, and Lithuanian. Tatiana was a laureate of the Pushkin scholarship (Germany, 1999). She has also won the Zvezda magazine award (2003), the Interpoetry magazine award (2016), the Voloshin competition (2018), and the All-Russian poetry competition ‘The Lost Tram’ (2019). In 2020, she was one of the winners of a competition announced by the composer Ilya Demutsky. Tatiana has been awarded the Pyotr Weil Free Russian Journalism Scholarship for 2022.

A Louse Appears

translation from Russian by Yana Kane

A louse appears.
You cringe in disgust, but you feel no fear.
It swells. It keeps swelling till a tyrant glares
Through colorless lashes. It’s too late. You don’t dare
Even to scratch. It commands you — that stare —
To grovel. Surrender your street and your square,
The playground, the schoolbag with crayons and glue.
Your son and your daughter — the louse wants them, too.
“Gimme and scram!” sounds the venomous hiss.
Lying prostrate, you wonder: how it all came to this —
Why didn’t I, a screw-up, a dumbass, a mug,
Flatten that louse when it was a small bug?
You kept warm and snug
At your dacha, your office, a piano bar;
Did not see how high that louse was reaching, how far,
How it gorged itself, how it drained springtime dry,
How that louse planned a war taking over the sky.
You wished not to know, pretended the tale was untrue.
But it piled up dead bodies and now stares down at you.
While you spat in revulsion, it bit everyone just the same.
Louse-borne typhus burns down the country — a feverish flame.
The louse turns your world topsy-turvy. It’s taking away
Your home, your dreams of the future. Now blue becomes gray.
The louse drives you out. You flee, blind with fury and shame.
You hear within you a whisper, a howl, a shout:
That louse shall not live — stamp it out!

И приходит вошь

И приходит вошь.
Ты морщишься, но беды не ждешь.
Она раздувается долго, покуда вождь
Не проступит из-под белесых ресниц.
Чесаться поздно – приказано падать ниц
И отдавать ей все, чем ты раньше жил –
Парк, метро, крыши, карандаши
В школьном пенале, сына, дочь,
Под шипение: отдавай и убирайся прочь.
Ты лежишь и думаешь: как же так,
Почему я, разиня, трепло, мудак,
Не прибил ее, покуда была мала?
Все хотел тепла,
Все сидел на даче, в офисе, в гараже,
В баре с тихой музыкой, не замечая – она уже
Заслонила полнеба, выпила будущую весну.
Раздуваясь, вошь затевает войну.
Ты же знать ее не хотел –
А она сквозь горы кровавых тел
Глядит на тебя. Пока ты плевался – тьфу –
Она покусала всех, сгорает страна в тифу.
И вот теперь
вошь лишает тебя всего –
Дома, сна, весеннего города, выворачивает естество
Наизнанку, заставляет бежать, куда
Глаза глядят, ослепнув от ярости и стыда,
И в висках грохочет, то мучительней, то слабей:
Вошь не должна жить – найди ее и убей!

Cain, Where Is Thy Brother?

translation from Russian by Andrey Burago

We’ll pay through the nose. The war, foul and wrong,
Rendered worthless the medals our grandfathers brought.
Forgive me, I say, as I stand
Holding them in my hand,
Grandfather Ivan, a surgeon in time of war.
I’d like
To learn what he’d say of the rocket strike
We launched against Kyiv. And –
I quietly bow down my head.
Grandpa, my dear, I can hear your words –
Was it worth fighting and dying for –
So that a Russian would make in turn
Cry a Ukrainian girl
Or mother?
Cain, oh Cain, where is thy brother?

Каин, где брат твой?

Огребём по полной. Неправедная война
Обесценила дедовы ордена.
Я держу их в горсти
И говорю – прости
Деду Ивану, врачу
В блокадном военном госпитале. Хочу
Услышать – что он сказал бы
На ракетные залпы
Наши – по Киеву. Опускаю голову и молчу.
Слышу, дедушка, голос твой –
Мы зачем умирали-то под Москвой –
Чтобы русский потом – вдовой
Украинку оставил?
Каин, Каин, где брат твой Авель?

There Will Be No Coffins

translation from Russian by Dmitry Manin

There will be no coffins. Our children will burn to ashes
In a mobile oven, and the smoke will swirl and waft
Over the fields of Ukraine where the black plume meshes
With the smoke of wildfire – up there, on the left.

Instead of the body, the doorbell will ring, a polite
Army captain will bring the ashes in a neat package
And place it silently on the bookshelf, right
By the photo of a brave soldier with demob patches,

Turned a contractnik. The captain will open his briefcase,
With a jerk of his head, as if something bothered
Him, he’ll fish out a paper, establish a base
On the stool, hold it out: sign here for non-disclosure.

She’ll sign. He’ll pick up his briefcase and hustle on
Past the TV with a crooning pop singer clown
And a bunk bed where on top the younger son,
A ninth-grade student leans over and stares down
At him as intensely as if waiting for a box of his own.

Гробов не будет

Гробов не будет. Наших детей сожгут
В походной печке, а дым развеют
Над украинским полем, и чёрный жгут
Сольётся с дымом пожара – вон там, левее.

Вместо тела вежливый капитан,
Позвонив в квартиру, доставит пепел
В аккуратном пакете и молча положит там,
Под фотографией, где залихватский дембель

Перерос в контракт. Расстегнув портфель,
Вынет бумагу и, дёрнув шеей,
Будто что-то мешает, усядется, как на мель,
На табурет: подпишите неразглашенье.

Она подпишет. И он поспешит назад
Мимо телека с Басковым недопетым
И двухъярусной койкой, где младший брат,
Девятиклассник, с него не спускает взгляд,
Свесившись – будто ждет своего пакета.

Five Poems

translation from Russian by Richard Coombes


Russia will be cancelled. Including Pushkin and Tolstoy.
When all the smoke has cleared away
Above Ukraine,
We’ll discover ourselves among the ruins
Of Empire. We’ll find it hard to breathe,
And the rubble of Mariupol’s maternity wards
Will be our Frieda’s handkerchief,
Brought to us with stirring chords each morning
To the backdrop of our mooing or our moaning.
Oh yes; Russia will be cancelled. Including Pasternak and Chekhov,
Wash ‘Em Clean, The Nutcracker―really, why give them room
In the wreck of hospitals and schools.
A palisade with burning skulls
Will bloom along the borderline
And the Irondrakes will growl
One final time, and rot and rust
Atop the headboards of our beds.
We’ll still be here, though; on we’ll roll,
Elaborating, as we do,
On peace and honest work,
And writing letters: from Hell with love.
But they will not get through.


There is music playing in the restaurant,
A woman, a candle, a glass of wine, good cheer.
Ukraine―the very name means ‘at the margins’,
Invisible to anyone in here.

Flames erupting, whole quarters tumbling,
A voice―Ukrainian―from the square: ‘Disgrace!’
The woman sighs, and with a weary movement
Pats a curl too bold to stay in place.

Saucers, cups and plates of frosted white;
Cappuccino; something to sweeten the breath.
And far away from here, passing by
In a haze of smoke―somebody’s little death,

A tiny dot, a pea, except … except
―Something no one has yet understood―
It will come here too, and crumple at this table,
A formless, shapeless lump, drenched in blood.


We’ll get what we deserve, and more. Unholy war
Has tarnished grandad’s medals.
I hold them in my hand
And say, I’m sorry.
Grandad Ivan was a doctor
In blockaded Leningrad,
At a military hospital. I wonder
What he would say to our rocket thunder
On Kyiv. I lower my head, stay
Mute. I hear your voice, Grandad. You say:
We died around Moscow—why?
For a Russian man to come, by and by,
And widow a Ukrainian mother?
Cain, Cain, where is Abel your brother?


A lamp, a table, a stretch of wall,
A cup of still unfinished tea.
And look, our own ‘before the war’
Has stolen up on you and me.

The same warmth beating from the oven,
The same pink soap, same sink of water―
But delicate glass all of a sudden
Separates ‘before’ from ‘after’.

The same street view as yesterday,
Piles of snow starting to melt,
But thinking spring is on the way
Brings a lump into my throat.

No one needs us, you and me.
Maslenitsa will soon be gone―
Pancakes made in memory
Of everyone killed in Ukraine.


Night. The birches hang like smoke trails
In stiffened air chopped down and laid out
End to end within the shimmering, roughened
Gloom, and in the fluttering, watchful heart.

Storm clouds, raised aloft like bridges,
Pines driven into the ground like piles.
Inside the house, the spirits of fire and water
Awaken, for all the world like heart and brain.

The walls breathe, discharging cracks
To no strict beat. White marks appear
On the window. I’ll snuggle up to you the way
A stilled letter snuggles to the paper.

Пять стихотворений


Россию отменят. Вместе с Пушкиным и Толстым.
Когда рассеется дым
Над Украиной,
Мы окажемся на руинах
Царства. Будем дышать с трудом,
И разбитый роддом
В Мариуполе – будут платочком Фриды
Подносить нам каждое утро в бравурном ритме –
Под наше мычание или стон.
А Россию отменят. С Пастернаком и Чеховым,
С Мойдодыром, Щелкунчиком – в самом деле, зачем о них
Вспоминать на обломках больниц и школ.
На границе вырастет частокол
С черепами горящими,
А железные ящеры,
Поурчав напоследок, сгниют
У нас в изголовьи.
Мы же будем тут
Толковать привычно про мир и труд
И писать вам письма – из ада с любовью.
Но они не дойдут.


В ресторане музыка играет,
Женщина, свеча, бокал вина.
Украина – это где-то с краю,
Никому отсюда не видна.

Рвётся пламя, рушатся кварталы,
С площади доносится: ‘Ганьба!’
Женщина движением усталым
Поправляет волосы у лба.

Матовая белая посуда,
Капучино с пенкой и десерт.
Проплывает далеко отсюда
В дымке – чья-то маленькая смерть,

Точкою, горошиною, только
Никому пока что невдомёк –
Рухнет и сюда, за этот столик
Весь в крови, бесформенный комок.


Огребём по полной. Неправедная война
Обесценила дедовы ордена.
Я держу их в горсти
И говорю – прости
Деду Ивану, врачу
В блокадном военном госпитале. Хочу
Услышать – что он сказал бы
На ракетные залпы
Наши – по Киеву. Опускаю голову и молчу.
Слышу, дедушка, голос твой –
Мы зачем умирали-то под Москвой –
Чтобы русский потом – вдовой
Украинку оставил?
Каин, Каин, где брат твой Авель?


Лампа, стол, кусок стены,
Чашка с недопитым чаем.
Вот и наше ‘до войны’
Тихо встало за плечами.

То же от плиты тепло,
То же розовое мыло –
Только тонкое стекло
‘До’ и ‘после’ разделило.

Та же улица в окне,
Снега тающие горы,
Но при мысли о весне
Ком подкатывает к горлу.

Никому мы не нужны.
Скоро масленица ми́нет –
По убитым в Украине
Поминальные блины.


Ночь. Березы висят, как дымы
В твердом воздухе, срубленном крепко
Средь наждачной мерцающей тьмы
И в грудной настороженной клетке.

Тучи, поднятые, как мосты,
Сосны, вбитые в землю, как сваи.
В доме духи огня и воды,
Словно сердце и мозг, оживают.

Стены дышат, стреляют не в такт,
Появляются белые знаки
На окне. Я прижмусь к тебе так,
Как замерзшая буква к бумаге.